Неточные совпадения
Это не то что прокурор и все губернские скряги в нашем городе, которые так и трясутся
за каждую
копейку.
— Семьдесят восемь, семьдесят восемь, по тридцати
копеек за душу, это будет… — здесь герой наш одну секунду, не более, подумал и сказал вдруг: — это будет двадцать четыре рубля девяносто шесть
копеек! — он был в арифметике силен.
Помещики попроигрывались в карты, закутили и промотались как следует; все полезло в Петербург служить; имения брошены, управляются как ни попало, подати уплачиваются с каждым годом труднее, так мне с радостью уступит их каждый уже потому только, чтобы не платить
за них подушных денег; может, в другой раз так случится, что с иного и я еще зашибу
за это
копейку.
— Ну, видите ли, я вдруг постигнул ваш характер. Итак, почему ж не дать бы мне по пятисот рублей
за душу, но… состоянья нет; по пяти
копеек, извольте, готов прибавить, чтобы каждая душа обошлась, таким образом, в тридцать
копеек.
Всякая
копейка, добытая вами, добыта бесчестно, есть воровство и бесчестнейшее дело,
за которое кнут и Сибирь!
— Я бы дал по двадцати пяти
копеек за душу.
— Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так
за полтора рубля причтется с вас пятнадцать
копеек,
за месяц вперед-с. Да
за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать
копеек. А всего, стало быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить
за часы ваши рубль пятнадцать
копеек. Вот получите-с.
—
За детей медью платят. Что на
копейки сделаешь! — продолжал он с неохотой, как бы отвечая собственным мыслям.
«Двадцать городовому, три Настасье
за письмо… — значит, Мармеладовым дал вчера
копеек сорок семь али пятьдесят», — подумал он, для чего-то рассчитывая, но скоро забыл даже, для чего и деньги вытащил из кармана.
— Я только спросить, — говорила Акулина, взяв петуха
за ноги, головой вниз, — семьдесят
копеек дает.
— Еще
за окраску потолка и дверей,
за переделку окон в кухне,
за новые пробои к дверям — сто пятьдесят четыре рубля двадцать восемь
копеек ассигнациями.
Анна Андреевна. Что тут пишет он мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие,
за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять
копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
–…для расходов по экономии в моем отсутствии. Понимаешь?
За мельницу ты должен получить тысячу рублей… так или нет? Залогов из казны ты должен получить обратно восемь тысяч;
за сено, которого, по твоему же расчету, можно продать семь тысяч пудов, — кладу по сорок пять
копеек, — ты получишь три тысячи: следовательно, всех денег у тебя будет сколько? Двенадцать тысяч… так или нет?
У Живахова было триста тысяч долгу и ни
копейки за душой, и он жил же, да еще как!
— Это можно, — сказал Рябинин, садясь и самым мучительным для себя образом облокачиваясь на спинку кресла. — Уступить надо, князь. Грех будет. A деньги готовы окончательно, до одной
копейки.
За деньгами остановки не бывает.
Кроме того, этот вопрос со стороны Левина был не совсем добросовестен. Хозяйка зa чаем только что говорила ему, что они нынче летом приглашали из Москвы Немца, знатока бухгалтерии, который
за пятьсот рублей вознаграждения учел их хозяйство и нашел, что оно приносит убытка 3000 с чем-то рублей. Она не помнила именно сколько, но, кажется, Немец высчитал до четверти
копейки.
Рожь, цену на которую он так долго выдерживал, была продана пятьюдесятью
копейками на четверть дешевле, чем
за нее давали месяц тому назад.
— Ну, смотри же, растирай комья-то, — сказал Левин, подходя к лошади, — да
за Мишкой смотри. А хороший будет всход, тебе по пятидесяти
копеек за десятину.
— Оттого, что у него стачки с купцами; он дал отступного. Я со всеми ими имел дела, я их знаю. Ведь это не купцы, а барышники. Он и не пойдет на дело, где ему предстоит десять, пятнадцать процентов, а он ждет, чтобы купить
за двадцать
копеек рубль.
Княжна молча встала с кресла и первая вышла из гостиной. Все отправились вслед
за ней в столовую. Казачок в ливрее с шумом отодвинул от стола обложенное подушками, также заветное, кресло, в которое опустилась княжна; Катя, разливавшая чай, первой ей подала чашку с раскрашенным гербом. Старуха положила себе меду в чашку (она находила, что пить чай с сахаром и грешно и дорого, хотя сама не тратила
копейки ни на что) и вдруг спросила хриплым голосом...
Он сел
за зеленый стол с умеренным изъявлением удовольствия и кончил тем, что обыграл Базарова на два рубля пятьдесят
копеек ассигнациями: в доме Арины Власьевны и понятия не имели о счете на серебро…
И не говорите мне, что эти плоды ничтожны: последний пачкун, ип barbouilleur, [Маратель, писака (фр.).] тапёр, которому дают пять
копеек за вечер, и те полезнее вас, потому что они представители цивилизации, а не грубой монгольской силы!
«Молодые люди до этого не охотники», — твердил он ей (нечего говорить, каков был в тот день обед: Тимофеич собственною персоной скакал на утренней заре
за какою-то особенною черкасскою говядиной; староста ездил в другую сторону
за налимами, ершами и раками;
за одни грибы бабы получили сорок две
копейки медью); но глаза Арины Власьевны, неотступно обращенные на Базарова, выражали не одну преданность и нежность: в них виднелась и грусть, смешанная с любопытством и страхом, виднелся какой-то смиренный укор.
В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти
копеек в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее
за себя или
за сыновей.
— Сорок три
копейки за конституцию — кто больше? — крикнул Лютов, подбрасывая на ладони какие-то монеты; к нему подошла Алина и что-то сказала; отступив на шаг, Лютов развел руками, поклонился ей.
Даром купил,
за семь
копеек, хотел бумажную фабрику строить, лесопилку, спирт гнать хотел.
Нет, не отделяет в уме ни
копейки, а отделит разве столько-то четвертей ржи, овса, гречихи, да того-сего, да с скотного двора телят, поросят, гусей, да меду с ульев, да гороху, моркови, грибов, да всего, чтоб к Рождеству послать столько-то четвертей родне, «седьмой воде на киселе»,
за сто верст, куда уж он посылает десять лет этот оброк, столько-то в год какому-то бедному чиновнику, который женился на сиротке, оставшейся после погорелого соседа, взятой еще отцом в дом и там воспитанной.
С таким убеждением высказал он это, что головотяпы послушались и призвали новото́ра-вора. Долго он торговался с ними, просил
за розыск алтын да деньгу, [Алтын да деньга — старинные монеты: алтын в 6 денег, или в 3
копейки (ср. пятиалтынный — 15 коп.), деньга — полкопейки.] головотяпы же давали грош [Грош — старинная монета в 2
копейки, позднее — полкопейки.] да животы свои в придачу. Наконец, однако, кое-как сладились и пошли искать князя.
«Что
за картина! что
за чудная живопись! — рассуждал он, — вот, кажется, говорит! кажется, живая! а дитя святое! и ручки прижало! и усмехается, бедное! а краски! боже ты мой, какие краски! тут вохры, я думаю, и на
копейку не пошло, все ярь да бакан...
— Я вам скажу, — продолжал все так же своему соседу Иван Иванович, показывая вид, будто бы он не слышал слов Григория Григорьевича, — что прошлый год, когда я отправлял их в Гадяч, давали по пятидесяти
копеек за штуку. И то еще не хотел брать.
Он вынул из кармана мелочью пятьдесят
копеек и положил на стол,
за ночлег,
за свечку и
за беспокойство.
Возразят, пожалуй: „Есть свидетели, что он прокутил в селе Мокром все эти три тысячи, взятые у госпожи Верховцевой,
за месяц перед катастрофой, разом, как одну
копейку, стало быть, не мог отделить от них половину“.
Но таким образом опять получился факт, что всего
за три,
за четыре часа до некоторого приключения, о котором будет мною говорено ниже, у Мити не было ни
копейки денег, и он
за десять рублей заложил любимую вещь, тогда как вдруг, через три часа, оказались в руках его тысячи…
Извозчики, лавочники, кухарки, рабочие, чиновники останавливались и с любопытством оглядывали арестантку; иные покачивали головами и думали: «вот до чего доводит дурное, не такое, как наше, поведение». Дети с ужасом смотрели на разбойницу, успокаиваясь только тем, что
за ней идут солдаты, и она теперь ничего уже не сделает. Один деревенский мужик, продавший уголь и напившийся чаю в трактире, подошел к ней, перекрестился и подал ей
копейку. Арестантка покраснела, наклонила голову и что-то проговорила.
Маслова достала из калача же деньги и подала Кораблевой купон. Кораблева взяла купон, посмотрела и, хотя не знала грамоте, поверила всё знавшей Хорошавке, что бумажка эта стоит 2 рубля 50
копеек, и полезла к отдушнику
за спрятанной там склянкой с вином. Увидав это, женщины — не-соседки по нарам — отошли к своим местам. Маслова между тем вытряхнула пыль из косынки и халата, влезла на нары и стала есть калач.
Дело было в том, что мужики, как это говорил приказчик, нарочно пускали своих телят и даже коров на барский луг. И вот две коровы из дворов этих баб были пойманы в лугу и загнаны. Приказчик требовал с баб по 30
копеек с коровы или два дня отработки. Бабы же утверждали, во-первых, что коровы их только зашли, во-вторых, что денег у них нет, и, в-третьих, хотя бы и
за обещание отработки, требовали немедленного возвращения коров, стоявших с утра на варке без корма и жалобно мычавших.
— Бесстыдница! — укоряла она Марфеньку. — Где ты выучилась от чужих подарки принимать? Кажется, бабушка не тому учила; век свой чужой
копейкой не поживилась… А ты не успела и двух слов сказать с ним и уж подарки принимаешь. Стыдно, стыдно! Верочка ни
за что бы у меня не приняла: та — гордая!
— Я тут тружусь, сижу иногда
за полночь, пишу, считаю каждую
копейку: а он рвал! То-то ты ни слова мне о деньгах, никакого приказа, распоряжения, ничего! Что же ты думал об имении?
— Ну и спрашивай себе.
За чай и
за цигарку заплати сам. И заемщик должен себе спросить чаю, тоже пару,
за шесть
копеек. А если спросит полпорции
за тридцать
копеек или закажет вина или селянку — разговоры кончены...
На Трубе у бутаря часто встречались два любителя его бергамотного табаку — Оливье и один из братьев Пеговых, ежедневно ходивший из своего богатого дома в Гнездниковском переулке
за своим любимым бергамотным, и покупал он его всегда на
копейку, чтобы свеженький был. Там-то они и сговорились с Оливье, и Пегов купил у Попова весь его громадный пустырь почти в полторы десятины. На месте будок и «Афонькина кабака» вырос на земле Пегова «Эрмитаж Оливье», а непроездная площадь и улицы были замощены.
Трактир этот славился расстегаями с мясом. Расстегай во всю тарелку, толщиной пальца в три, стоит пятнадцать
копеек, и к нему,
за ту же цену, подавалась тарелка бульона.
А если гость пьяненький, он получал с него так: выпил, положим, гость три рюмки водки и съел три пирожка. Значит,
за три рюмки и три пирожка надо сдать в буфет 60
копеек.
Начав брать по
копейке за веник, хозяева нажили огромные деньги, а улучшений в «простонародных» банях не завели никаких.
Извозчик в трактире и питается и согревается. Другого отдыха, другой еды у него нет. Жизнь всухомятку. Чай да требуха с огурцами. Изредка стакан водки, но никогда — пьянства. Раза два в день, а в мороз и три, питается и погреется зимой или высушит на себе мокрое платье осенью, и все это удовольствие стоит ему шестнадцать
копеек: пять
копеек чай, на гривенник снеди до отвала, а
копейку дворнику
за то, что лошадь напоит да у колоды приглядит.
— Куда-нибудь на похороны или на свадьбу везут, — пояснил мой возница и добавил: — Сейчас на Лубянке лошадку попоим. Давай
копейку: пойло
за счет седока.
Я, конечно, был очень рад сделать это для Глеба Ивановича, и мы в восьмом часу вечера (это было в октябре) подъехали к Солянке. Оставив извозчика, пешком пошли по грязной площади, окутанной осенним туманом, сквозь который мерцали тусклые окна трактиров и фонарики торговок-обжорок. Мы остановились на минутку около торговок, к которым подбегали полураздетые оборванцы, покупали зловонную пищу, причем непременно ругались из-за
копейки или куска прибавки, и, съев, убегали в ночлежные дома.
Были у ляпинцев и свои развлечения — театр Корша присылал им пять раз в неделю бесплатные билеты на галерку, а цирк Саламонского каждый день, кроме суббот, когда сборы всегда были полные, присылал двадцать медных блях, которые заведующий Михалыч и раздавал студентам, требуя
за каждую бляху почему-то одну
копейку. Студенты охотно платили, но куда эти
копейки шли, никто не знал.
— Экономия: внизу в вагоне пятак, а здесь, на свежем воздухе, три
копейки… И не из экономии я езжу здесь, а вот из-за нее… — И погрозил дымящейся сигарищей. — Именно эти сигары только и курю… Три рубля вагон, полтора рубля грядка, да-с, — клопосдохс, настоящий империал, потому что только на империале конки и курить можно… Не хотите ли сделаться империалистом? — предлагает мне сигару.
Потом «фрачники» появились в загородных ресторанах. Расчеты с буфетом производились марками. Каждый из половых получал утром из кассы на 25 рублей медных марок, от 3 рублей до 5
копеек штука, и, передавая заказ гостя, вносил их
за кушанье, а затем обменивал марки на деньги, полученные от гостя.
Потом уже, в начале восьмидесятых годов, во всех банях постановили брать
копейку за веник, из-за чего в Устьинских банях даже вышел скандал: посетители перебили окна, и во время драки публика разбегалась голая…